Король и двор (галантные праздненства)

Понедельник 05th, Январь 2015 / 12:48

Если король подчинен богу, то великие подчинены королю

Воспитание и образование Людовика.
Роль Мазарини.
Характеристика короля.
Придворная жизнь.
День в Версале.
Отзывы иностранцев.
Извращенный разврат и отравительство.
Версаль.
Фаворитки короля.
Малые дворы.
Принцы крови.
Французские и иностранные принцы.
Строгость этикета.
Дюкинеры.

КОРОЛЬ занимает огромное место в жизни Франции. К нему тянутся взоры всех. Он — средоточие общественного организма. Нам придется еще ознакомиться с атмосферой безудержной лести, в которой жила придворная и непридворная Франция. Я ограничусь одной выдержкой из статьи современника («Характеры» Лабрюйера), хорошо разъясняющей это настроение. [Он говорит так, как будто дело идет не о Франции, но все читатели понимали, конечно, что он хотел сказать.] «Великие люди нации собираются каждый день в храме (при дворе каждый день служилась месса в придворной церкви), который называется церковью. В глубине ее стоит алтарь, посвященный господу богу, и там священник совершает таинство священное и страшное. Но эти вельможи стоят кругом, у подножия алтаря, спиной к священнику и страшной мистерии, чтобы быть лицом к королю, который стоит на коленях, но на возвышении. Все помыслы и чувства великих обращены к королю. Здесь соблюдается субординация. Если король подчинен богу, то великие подчинены королю».

Трудно судить о человеке, на которого обращены были помыслы всех. На него смотрели тысячи. Самые интимные по особенностям человеческой природы неизбежно грязные стороны его жизни обращались в придворные церемонии, чуть не важные государственные акты. Королю невозможно было укрыться от обращенных на него взоров. Многие из современников оставили нам отзывы о короле. На многих из них лежит печать условности, лести, но многие несомненно искренни. Некоторые из них, как мемуары Сен-Симона, появились на свет значительно позже описываемых в них событий, когда автор мог говорить свободно, ничего не опасаясь. Некоторые из них принадлежат иностранцам и появились за границей.

И все-таки нелегко составить себе правильное представление о том, чем был король. Главное условие этой трудности — почти неизбежная в придворной обстановке искусственность жизни. Есть известный тон, в котором принято говорить о высокопоставленных лицах, — известная стереотипная оценка. От нее нелегко бывает дойти до подлинных явлений. Людовик XIV — этот высокостоящий объект наблюдений — загадка для многих наблюдателей. «Положение обязывает». Сдержанность, самообладание и скрытность — главные требования королевского ремесла. Ими обладал Людовик XIV. Уже в отзывах о Людовике-ребенке слышатся эти условные голоса, даже из уст иностранцев. Ему еще только четыре года в 1643 г., а венецианский посол Джюстиниани уже видит в нем выдающегося государя: «государь благородного вида, полный величия». В 1648 г. Людовику нет еще десяти лет, а другой венецианский посол Нани повторяет отзывы своего предшественника о царственном ребенке: «Красота, спокойствие и важность придают совершенство его внешности, его лицо являет серьезность и строгость. Меланхолия властвует над ним в том возрасте, который обычно полон живости».

В этой стереотипной характеристике выделяется одна черта. Людовик — серьезен не по летам. На лице его всегда лежит печать меланхолии. Многие говорят, что Людовик развивался медленно. От его крестного отца и руководителя Мазарини слышатся восторженные отзывы о его успехах: «Мне пишут чудеса о короле, я этим восхищен. Сколько раз говорил я вам, что этот принц будет одним из самых совершенных, какие только видели прежние века. Мы вполне можем этого ждать, я в этом убежден более, чем когда-либо» (Мазарини к Виллеруа, сентябрь 1651 г.). Но порой слышатся другие отзывы. В мемуарах аббата Шуази приводятся слова, сказанные Мазарини одному видному придворному: «Король развивается медленнее своих сверстников, но зато он пойдет дальше их». У короля были ровесники, мальчики хорошей породы. Один из них, Ломени де Бриени, сообщает в своих записках любопытные сведения: «Он скрывался от меня, как и от всех, и я иногда находил его (до смерти Мазарини) так мало развитым, что приходилось только удивляться. Признаюсь, что я ошибался в нем». В мемуарах Шуази тоже говорится, что до 1661 г. «Людовик XIV таил и почти никогда не показывал свою чувствительность. Когда кардинал распоряжался всем, он жил, как частный человек, ни во что не вмешиваясь, и не давал подозревать в себе того, кем он стал впоследствии». Одним словом, Людовик производил впечатление отсталого, тупого мальчика. Никто не представлял себе в нем будущего властного и способного государя. Многие современники утверждают, что Людовик получил плохое воспитание и образование. Пристрастный и ненавидевший его Сен-Симон говорит, что Людовика учили очень плохо, настолько плохо, что он едва может читать.

Это делалось будто бы вследствие злого умысла Мазарини. Почти так же отзываются о воспитании короля и другие современники, как, например, бранденбургский резидент Шпангейм, десять лет живший при французском дворе и регулярно посылавший реляции в Германию.

Даже сам Людовик жаловался на то, что его плохо учили. В 1694 г. он посетил Сен-Сир, знаменитый женский институт, основанный м-м де-Ментенон для благородных, но бедных девиц, и говорил там о «прежней начальнице» («l’ancienne superieure»), о том, как учились раньше, во времена его молодости. Брат одной сен-сирских девиц написал латинскую книгу о Людовике XIV. Вспомнив это, король заявил, что его учили хуже, чем сен-сирских пансионерок. Сам он не может читать латинских книг. «Так как я невежда, я не получил воспитания такого хорошего, какое я теперь заставляю давать в Сен-Сире».

Людовика учили по-латыни. До нас дошла даже тетрадка его собственноручных детских переводов. Его учитель, аббат Перефикс (впоследствии парижский архиепископ), сочинял прописные изречения. Король переводил их с французского на латинский и царапал под ними- «Людовик». (Хорошим пособием для ознакомления с личностью короля является книга Лякур-Гейе «Политическое воспитание Людовика XIV». По ней я и цитирую свои выдержки.)

Среди этих отдельных фраз есть очень любопытные, например: «Буду помнить, что я ниже бога» Людовик. Или: » Как бы плотское желание меня ни побуждало к отречению от чистоты, я буду мужественно сопротивляться этому соблазну». Людовик.

В очень раннем возрасте Людовика заставляли переводить Юлия Цезаря. В 1651 г., когда ему было 13 лет, в королевской типографии было напечатано роскошное издание: «Война со швейцарцами, переведенная из 1-й книги записок Юлия Цезаря Людовиком XIV, богоданным королем Франции и Наварры». Трудно, конечно, разобрать, что принадлежит в этом переводе Людовику и что его учителю. Взрослым человеком Людовик плохо знал латынь. В начале 60-х годов ему пришлось вести корреспонденцию, с папой. Он просит Перефикса, теперь уже архиепископа парижского, своего бывшего учителя, помочь ему перевести латинское письмо, пришедшее из Рима.

Его учили и истории. Пока он был ребенком, женщины усыпляли его сказками. Когда он подрос и перешел в ведение апорта, дядьки, тот решил соединить приятное с полезным, предложил королеве-матери усыплять короля французской историей. Мальчик засыпал под чтение I тома «Истории Франции» Мезеруа (появился в свет в 1643 г.). Перефикс надеялся, что это не только будет усыплять мальчика, но и научит его замечать порочных королей, чтоб сообщить ему отвращение к пороку, и добродетельных, чтоб возбудить в нем соревнование и желание им подражать».

Нам надо думать, что собственные жалобы Людовика на плохое будто бы воспитание сильно преувеличены. Это кокетство, свойственное всем вообще, — невинное желание приписывать больше себе, чем учителю. Ментенон он говорит, что «только благодаря себе он с честью вышел из своей необразованности». Придворные умели, конечно, играть на этой струнке. В 1674 г. воспитатель дофина герцог де Монтозье пишет отчет о своих приемах воспитания. Он убеждает Людовика XIV, что к дофину надо предъявлять не те требования, которые предъявлялись к Людовику XIV. «Ваше величество, — говорит он, — не сравнивайте вашего воспитания с воспитанием дофина. Небо не делает чудес ежедневно. А это чудо, государь, изумляющее весь свет, что вы единственно с помощью размышлений и силою вашего высокого гения развили в себе способность управлять великим государством. Бог внушил вам науку королей. Но, государь, совершенные способности не передаются всегда от отца к сыну. Ваш сын должен, может быть, постичь изучением то, чем вы обязаны только вашему собственному разуму».

Некоторые современники говорят, что Людовика искусственно держали вдали от политической жизни. Мазарини нарочно будто бы замедлял его политический рост, чтобы тем вернее сохранить за собою державную власть. Даже в 1654 г., когда Людовику было уже 15-16 лет, кардинал Мазарини искусно забавляет его. По словам венецианского президента Сагредо, Людовик вместе с целым роем придворных девиц принимает участие в балете, итальянской опере, живых картинах.

Это известие преувеличено. Мы знаем, что военное воспитание короля началось очень рано. В 1653 г. он находится уже в лагере, вблизи войска. Около 1658 г., когда ему 20 лет, он проводит много времени среди войска. Ко времени своего самостоятельного правления он получает, несомненно, хорошую военно-административную подготовку. Он в состоянии следить за операциями армии, вести военно-техническую переписку. В последние годы жизни Мазарини король получает правильную государственную подготовку, присутствует на заседаниях королевского совета, ведет политические беседы со своим крестным отцом. Он, черствый, холодный человек, сохранил теплую память о своем воспитателе. Наблюдатели (итальянцы) последних лет Мазарини указывают, что молодой король питает пламенную любовь к кардиналу. Нани, венецианский посол, говорит в 1661 г.: «Король питал к нему (Мазарини) самую пылкую привязанность». Сам Людовик XIV говорит в своих мемуарах о Мазарини: «Министр, который меня любил и которого я любил, оказал мне важные услуги».

Следом влияния кардинала на Людовика осталось то, что Людовик хорошо знал по-итальянски (Прими Висконти). Современники, приписывавшие Людовику дурное образование и воспитание, приписывали влиянию кардинала и абсолютистки-деспотические замашки короля. С другой стороны, до нас дошли очень лестные, почти восторженные характеристики Людовика. Я часто буду цитировать переписку г-жи де Севинье — очень важный для царствования Людовика XIV источник. Она проникнута почти преклонением перед особой короля. Это преклонение очень любопытно встретить в частной переписке, которую вели между собою мать и дочь, и в переписке г-жи де Севинье с одним ее родственником, находившимся в опале, Бюсси Рабютен, человеком, стало быть, мало расположенным к преклонению перед королем. Но и здесь оценка короля очень высока. Конечно, можно видеть в этом дань лести, условности стилю, может быть, страх перед любопытством почтовых чиновников, но не все можно свести на эти условия. Г-жа де Севинье, как почти все придворные, влюблена в свой быт, искусство, двор, династию, короля. Даже сосланный в опалу за свою фривольную хронику любовных похождений принцев французского двора Бюсси Рабютен, корреспондент г-жи де Севинье, предполагает, что король все знает и все может. Король полон благосклонности, и потому Бюсси Рабютен надеется на то, что скоро придет конец ссылке. Г-жа де Севинье говорит о необычайной доброте короля, приводит случаи, где король щедро расточает свои милости. И не только это восторгает м-м де Севинье. Соус, под которым подаются королевские милости, необычайно деликатен. Жене маршала Шомберг он жалует большую сумму, 80 000 экю, и сверх того милостиво с ней разговаривает. Грубый Лувуа тоже старается быть с ней любезным. С ней любезна и королевская фаворитка, м-м де Монтеспан. «Вот как поступают в этих местах: когда делают добро, его приправляют любезностью, и это прелестно, — с восторгом пишет г-жа де Севинье своей дочери о разговоре между королем и маршалом Беллефон. — Послушайте доброту короля и удовольствие служить такому любезному господину. Он позвал маршала де Беллефон в свой кабинет.

— Господин маршал, я хочу знать, почему вы хотите меня покинуть? Желание ли это уйти на покой? Или обременение долгами?

— Государь, это долги. Я разорен.

— Хорошо. Надо обеспечить вашим друзьям их долги. Я вам даю 100000 фр. за ваш дом в Версале и приказ об удержаний 400 000 (по должности дворецкого), если вы умрете. Вы останетесь на моей службе…

Надо иметь очень черствое сердце, чтоб не повиноваться такому господину». С таким искусством расточались королевские милости, так фабриковалось общественное мнение.

Тогда уже знали цену благосклонно настроенной литературе и умели приобретать ее расположение. М-м де Ментенон испрашивает у короля 2000 фр. пенсии для известной писательницы м-ль де Скюдери. Король дает ей аудиенцию. Умиленная м-ль де Скюдерн на коленях благодарит короля. Король милостиво поднимает писательницу. Г-жа де Севинье так кончает свое письмо. «Весь этот коротенький разговор был изумительно выдержан. Весь Парнас в волнении благодарит героя и героиню». Весь литературный мир в волнении и благодарит героя короля и героиню Ментенон. Много писем (с янв. 1689 г.) г-жа де Севинье посвящает описанию приема, оказанного в Версале Иакову И. Необыкновенную любезность и почтительность приема она приписывает исключительно великодушию короля. «Король делает для их английских величеств почти божественные вещи. Разве это не значит быть образом всемогущего — поддерживать изгнанного, преданного, покинутого короля. Прекрасной душе его величества по сердцу такая великая роль».

Г-же де Севинье и не снится, что у короля могут быть политические расчеты, желание возвысить свой собственный авторитет помазанника.

Были иностранцы, державшиеся высокого мнения о способностях короля. Прими Висконти, нашедший себе приют и благородную жену в придворной обстановке, превратился из космополита-авантюриста в преданного королю человека. Он даже велел высечь на своей могиле надпись: «Здесь лежит граф Сен-Майоль, слуга Великого Людовика». В своих мемуарах (они опубликованы недавно, но и то только в переводе с итальянского) он говорит, что Людовик отличался большими всесторонними знаниями и способностями. Порой король необычайно быстро разрешает затруднения, в которых путались его министры. Король необычайно трудолюбив. Он обладает царственной внешностью, тактом в обхождении, величественностью, сдержанностью, умением самый отказ облечь в приятную форму.

Есть менее благоприятные отзывы. Шпангейм, бывший резидентом при французском дворе, перечисляет добродетели Людовика. Это — большое трудолюбие, сдержанность, уравновешенность. Все это — невысокие, небольшие, житейские таланты, но, — ядовито замечает Шпангейм, — даже их достаточно, чтобы стяжать монарху славу. У Людовика есть и недостатки: необычайное самомнение, нежелание держать при себе выдающихся людей, властолюбие, отсутствие чувства справедливости, женолюбие, необузданная страсть сводить все к своей особе. В общем Людовик XIV выходит в этом изображении человеком среднего калибра, ослепленным своей высокой ролью.

Еще более отрицательна несдержанная, возбужденная характеристика Сен-Симона. Сен-Симон готов утверждать, что Людовик XIV был почти круглым невеждой, ничего не знал. Этот необразованный человек такого, однако, высокого мнения о себе, что желал окружить себя всецело своими созданиями. Из соображений честолюбия он, между прочим, принизил дворянство. Даже среди своих худородных министров он выдвинул стоявших ниже его по своему умственному развитию. Самое приятное для него занятие — это учить своих министров. Министр Шамильяр обязан своим положением тому, что позволял руководить собой королю. Но и Сен-Симон отдает должное внешним церемониальным талантам Людовика, искусству обхождения, такту, любезности в обращении (особенно с женщинами). Людовик XIV кланялся даже своим горничным. Только раз видели, как король грубо обошелся с прислугой. Его возмутил лакей, который на его глазах кладет в карман сласти, приготовленные для придворных. Король избил лакея палкой, но потом отправился к духовнику и испросил у него себе прощения.

Но эта посредственность Людовика (а Сен-Симон уверяет, что король даже ниже посредственности) вела к тому, что король только воображал, что он сам всем управляет. Если он и был трудолюбив, то лишь в мелочах. Министры топили его в деталях своих докладов, а круг дел управления, серьезных дел, не касался короля. Он был только игрушкой в руках своих советников.

Все большое, все сильное — ненавистно Людовику. Сен-Симон настаивает на том, что Людовик — узкий, холодный человек, который живет только собой. Он приводит ряд любопытных подробностей в доказательство этого эгоизма. Он указывает, как ведет себя Людовик при смерти близких к нему людей. В день смерти сына Лувуа, военного министра, Людовик XIV приходит вечером к придворным и требует, чтобы все были веселы, даже любившие покойного. В день смерти брата короля (Monsieur) король насвистывает арию и тоже требует веселых лиц от окружающих. Он безжалостен даже к тем, которые ему всего дороже. Он думает только о себе. Он любил жену своего внука, герцогиню Бургундскую, но, хотя бы она была нездорова, ей все равно приходилось одеваться и развлекать короля и придворных. Он был очень привязан к своей морганатической жене, г-же де Ментенон, но совершенно не считался с ее здоровьем. Она была очень зябкой. Король, наоборот, любил свежий воздух. И вот он ездит с ней в карете, окна которой настежь открыты.

В общем Сен-Симон невысокого мнения о монархе. Значительная часть тех фактов, которые он приводит, имеет тенденцию доказать, что на престоле сидел человек посредственный, негодный для роли государя.

Нелегко, конечно, разобраться в противоречивых отзывах современников. Все же если сопоставить с мемуарами известные нам документы более достоверного характера, то придется признать, что Людовик XIV был человеком средним.

Когда мы будем говорить о центральном управлении Франции того времени, мы отметим трудолюбие короля. Он обладает добродетелями чиновника: чувством долга, большой работоспособностью, житейским тактом. Если бы он не родился королем, он был бы, в лучшем случае, рядовым придворным. Необычайно высокое, исключительное положение монарха объясняется невыдающимися дарованиями династии и ее главы. Это исключительное положение нельзя объяснить иначе, как широким и сильным влиянием прочно внедрившихся в общество соответственных политических настроений.

С представлением о жизни французского двора при Людовике XIV связывается мысль о жизни торжественной, пышной, величественной, вначале более свободной, потом более размеренной, но во всяком случае жизни парадной, упорядоченной, скрашенной высоким искусством, трагедиями Расина, комедиями Мольера, музыкой Люлли, постройками Перро, декоративным искусством Ле-нотра. Жизнь этого двора представляется нам колыбелью хорошего просвещенного тона.

Для этого мнения существуют серьезные основания. Многие современники передали нам такое впечатление. Классическим в ряду таких отзывов является один отрывок из переписки г-жи де Севинье, проникнутый преклонением придворных перед собственной жизнью, тяготением, даже тоской по дворцу, по этой изящной и в то же время строго размеренной жизни. Это знаменитое письмо г-жи де Севинье к ее дочери от 29 июля 1676 г. Дочь ее была замужем за наместником одного генерал-губернаторства в Южной Франции, графом де Гриньяном. Мать, страстно любившая дочь, писала все время ей о колебаниях настроений при дворе, удовольствиях, модах, одним словом, держала ее в курсе дворцовой жизни. Вот это письмо. «Я была в субботу в Версале [г-жа де Севинье жила в Париже (в Версале нехватало места для всех придворных) и только наезжала в Версаль].

Все, что называется двором Франции, находится в этих прекрасных апартаментах короля, которые вы знаете. Все божественно меблировано, все великолепно. Там не знаешь жары, там переходят из одного места в другое, нигде не толпясь. Все определяет, всему дает форму игра в карты. Король рядом с м-м де Монтеспан; брат короля, м-м де Субиз, Данжо и другие; Лангле и компания.

На ковре рассыпаны тысячи золотых, других фишек нет. Я видела и любовалась Данжо. Как мы глупы по сравнению с ним.

Он предложил мне принять участие в его игре, так что я могла сесть очень приятно и удобно. Я поклонилась королю.

Он ответил на мой поклон, как если б я была молода и красива. Королева долго говорила со мной о моей болезни, как будто дело шло о родах. Г-н герцог мне оказал тысячу любезностей, о которых он не думает. М-м де Монтеспан мне говорила о Бурбоне, она меня просила рассказать ей о Виши. Ее красота изумительна. Одним словом, красота изумительная, которой должны залюбоваться все послы.

Эта приятная путаница длится с 3 до 6 часов.

Если приходит почта, король удаляется на минуту, чтоб прочитать письма, после возвращается. Он всегда слушает какую-нибудь музыку, очень приятную. Он беседует с дамами, которые привыкли к этой чести.

В 6 часов выезжают на прогулку, катаются в гондолах по каналу, снова музыка, возвращаются в 10 часов, смотрят комедию, бьет полночь. Празднества полночи (по-испански). Вот как проходит суббота».

Если так много привлекательного и веселого в будничной жизни двора, то что же приходится сказать о праздниках?

В конце 1697 г. происходит свадьба герцога Бургундского (duс de Bourgogne). Сам король принял меры к тому, чтобы празднества вышли великолепными. Он хочет видеть везде красоту и роскошные наряды. Сен-Симон приписывает даже ему прямое намерение разорить дворянство жизнью при дворе, чтобы обезопасить его в политическом отношении. Король следит за тем, как готовятся наряды. Хотя Сен-Симон не любил Людовика, но он должен был войти в огромные расходы до 20 000 ливров (вместе с женой и братом). Дамы выходили из себя. Нехватало мастеров, чтоб отделать все это богатство. Одна аристократка попробовала увезти силой, с помощью полицейских, рабочих от герцога де Рогана, но король ей не позволил. В день свадьбы все сошли с ума. Хорошим парикмахерам платили по 20 луидоров за час. Дамы не жалели никаких денег. Их наряды тяжелы от золота. На некоторые юбки пошло до 700 унций золота («Амстердамская газета»).

Король достиг своей цели: празднество вышло необычайно блестящим. Венецианский резидент в почти восторженных выражениях описывает его своему правительству. «Я не видал во Франции зрелища более грандиозного, чем свадьба Дюка Бургундского». Его особенно поразил один праздник, бывший вскоре после свадьбы.

«В большой галлерее Версальского дворца зажгли тысячи огней. Они отражались в зеркалах, покрывавших стены, в бриллиантах кавалеров и дам. Было светлее, чем днем. Было точно во сне, точно в заколдованном царстве. Блистали красота и величие. Глаза не хотели верить невиданным, ярким, дорогим и красивым нарядам, мужчинам в перьях, женщинам в пышных прическах. На волосах их красовались драгоценные кольца, или их переплетали нити бриллиантов».

Вычурным, декламационным стилем посол описывает, как ему казалось, что такой роскоши не может быть на свете, что только волшебная сказка. Самые бедные наряды стоили много тысяч, самые дорогие — десятки тысяч франков. Во всем блеске сказались здесь величавость и роскошь Франции. Ни одна из других стран не в состоянии подражать ей. Европейский примат Франции выступает с очевидностью. В то же время эта роскошь сочеталась с упорядоченной присутствием короля стройностью. Венецианский посол восхищен этим блестящим приемом политической игры, поддерживающим сливающиеся королевский и национальный престиж. Такова роль праздников при дворе.

По окончании тяжелой и неудачной войны с Аугсбургской лигой в 90-х гг. XVII в. Людовик решил показать всем, что силы Франции нисколько не надломлены. Под предлогом обучения герцога Бургундского военному искусству король объявляет большой лагерный сбор в Компьене. Там решили собрать 60000 человек войска. Людовик XIV заявил, что он сам будет в Компьене и что ему приятно будет видеть там весь двор полностью. И вот в 1698 г. двор действительно проводит целую неделю в лагере под Компьеном и ведет там блестящий образ жизни. Главные офицеры тратят очень много денег, чтобы представить своих людей в наилучшем виде. Младшие офицеры покупают себе дорогие мундиры. Полковники и даже капитаны держат открытый и дорогой стол. Генералы тратят еще больше. Главнокомандующий выказал безграничную роскошь. «Амстердамская газета» говорит, что он тратил 6 000 ливров в день. «Меркурий» говорит: «У него 72 повара и, по крайней мере, 340 человек прислуги. Мясо, дичь и рыба приходят со всех концов Франции и из-за границы. Даже питьевую воду привозят издалека. 14 перекладных доставляют каждый день фрукты и овощи из Парижа».

Людовик достиг своей цели. Слава о праздниках в Компьене разошлась по всей Европе.

Все солдаты ходят в парадной форме. Поражает необычайное количество выпитого дорогого вина. У главнокомандующего выпивают обычно в день 50 дюжин бутылок вина, а когда у него ест король, — 80 дюжин.

Дамы всячески стараются попасть в лагерь, и король, наконец, позволяет приезжать туда всем, кто хочет. Он с удовольствием показывает сам войска дамам. На 15 верст кругом Компьена все заполнено народом, французами и иностранцами. Обаяние пышности этого зрелища настолько велико, что ему поддался даже строгий и ворчливый Сен-Симон. Он с умилением вспоминает о своей молодости и добавляет, что «из тех, кто видел, никто не забудет этого, не перестанет изумляться изобилию, роскоши, порядку этого зрелища». Немудрено, что после этого пришлось раздавать подарки и субсидии офицерам и генералам, чтобы хоть немного заполнить их дырявые карманы. Роздали 700000 франков: в том числе 100000 главнокомандующему, маршалу де Буффле. По «Амстердамской газете», расходы двора и армии на этот лагерь составили 16 млн.!

Но наряду с этими известиями до нас дошли другие, менее лестные для двора и в большом количестве.

Эта жизнь не однотонная. Она не только красива, но иногда и безобразна, не только изысканна, но и груба, отличается не только упорядоченностью, но и извращенностью, преступностью. Эта жизнь была далеко нелегка. Сравнительно недавно французский историк Ф. Брентано выпустил в свет монографию, посвященную событиям, связанным с жизнью французского двора («Драма отрав» с изящным предисловием А. Сорель). Оказывается, что у этой жизни есть своя мрачная сторона. В сознании последующих поколений прочно утвердилось представление о славе великого века с литературой изысканного тона. Не поверят никаким разоблачениям относительно этого времени. Исследователю невольно приходится вспоминать фразу из разговора Агриппины и Бурра в современной трагедии:

— Я открою все: изгнание, убийства, даже яд.

— Сударыня, вам не поверят.

Трудно поверить тому мрачному, что говорится о придворной жизни времени Людовика XIV. Трудно не только вследствие обаяния придворной жизни, но и вследствие малой надежности разоблачений.

Между тем, немало было грубого и позорного, даже преступного. Мы знаем, например, что в блестящем придворном дворце жилось тесно и грязно. Даже из окон королевских покоев видны «кабинеты». Даже на парадной лестнице, по которой поднимаются все придворные, стоит дурной запах. Все эти воспитанные люди — большие обжоры. Король, дофин, будущий регент (Филипп Орлеанский) и его дочь ели ужасно много. Это их фамильная страсть. Брат короля, по словам Сен-Симона, носит в карманах и держит в столе лакомства. Мы знаем ужасающие меню королевских обедов. По медицинскому журналу, Людовик XIV часто страдал расширением желудка от неумеренного употребления фруктов. По Сен-Симону, желудок короля после его смерти оказался страшно растянутым. Понятно, что он часто открыто прибегал при жизни к промываниям и слабительным.

Быть может, эти отзывы несколько преувеличены. С грязной стороной придворной жизни хорошо нас знакомит переписка немки, второй мадам, жены брата Людовика, Елизаветы-Шарлотты Орлеанской. Она так и осталась немкой, неловко чувствовала себя при дворе, считая свой родной народ представителем высшей, чем французы, расы. Принцесса часто жалуется в своих письмах на неделикатность выражений и действий при дворе, на доведенную до крайности публичность придворной жизни. Даже такую грязную неизбежно церемонию, как ночное судно, король и дофин совершали чуть ли не открыто, не скрывая подробностей, разговаривая с придворными.

При этом дворе были шуты и карлики, словно в полуварварской обстановке. У королевы, ограниченной и жалкой испанской принцессы, главное развлечение составляли собачки, шуты и карлики. Висконти, много и часто тершийся при дворе, говорит, что собачкам жилось много лучше, чем карликам. Была шутиха м-м Панаш (род оборванки, называет ее Сен-Симон), старая, брюзгливая, почти слепая. Она составляла постоянный предмет потехи принцев крови и королевы. Для забавы ее зовут к королевскому ужину. Там присутствуют, кроме короля, дофин, его супруга, брат короля и его жена. Все дразнят шутиху, а она грубо ругается. Это возбуждает смех. Принцы и принцессы суют в карманы ей, почти слепой, кушанья (жаркое, рагу), льют соусы, которые текут у нее по платью. Хорошо еще, если ей дают денег. От иных она получает только щелчки. Была одна породистая шутиха, княгиня д’Аркур, грубая и грязная, которая дралась со своей прислугой. Что с ней проделывают! Один раз дофин подложил под нее петарду, когда она играла в карты. Его с трудом уговорили ее не зажигать. В другой раз, в Марли, изящная и легкая герцогиня Бургундская, светлым, воздушным видением промелькнувшая через версальские залы и галлереи (она умерла молодой, и даже ворчливый Сен-Симон с умилением вспоминает о ней), набрала со своими дамами снежков и ночью забралась в спальню д’Аркур. Они забросали; ее снежками*, и д’Аркур пришлось плавать по своей постели в воде, словно на море (Сен-Симон). На другой день она дулась; над ней потешались еще больше.

Был еще шут, сапожник по профессии, которого пускали для забавы даже в кабинет короля. Он знакомил изысканное французское общество с отборными ругательствами парижской черни.

Изящные кавалеры и дамы недалеко, впрочем, ушли от этого простонародья. В 1699 г. казнят жену парламентского советника Тике, красавицу собой. Она подкупила людей, чтобы убить своего мужа. Весь двор, весь Париж сбежались посмотреть на любопытное зрелище. Грэвская площадь залита народом. В толпе много придворных дам, приятельниц осужденной.

И в дни торжеств и визитов и в будни при дворе нет безопасности. Все берегут свои карманы. Наследника престола обокрали во дворце два раза. Принцессу Бургундскую обворовали в день ее свадьбы. Свою первую официальную любовницу, м-ль де Лавалльер, король посетил недалеко от дворца в особом павильоне. Ночью на нее устроили нападение грабители. Королю пришлось приставить к павильону военный караул.

 Г-жа де Севинье с восторгом описывает карточную игру при дворе. Ее восхищает там изящество, искусство играть. Играли там много и крупно. Особенно азартно вела себя властная и расточительная м-м Монтеспан. Ей случалось проигрывать сотни тысяч ливров в один вечер. Еще в присутствии короля игроки несколько сдерживались, но у принцев крови этот азарт царит открыто. Там слышались истерические крики проигравшихся и звериные завывания более счастливых. Иногда проигравшие больше того чем у них было стрелялись. Бывали случаи, когда они тайком уходили на иноземную службу, если не были в состоянии расплатиться со своими долгами. При дворе нередки игроки с краплеными картами. В 1698 г. в такой шуллерской истории оказался замешанным один маркиз, игравший с королем. Его сослали в деревню. Вообще, когда Сен-Симону случается говорить о страстных и счастливых игроках, он не раз прибавляет, что такого-то никогда не подозревали в нечистой игре.

Среди подпольной литературы этого времени есть своеобразная полупорнографическая отрасль: «Галантные истории Франции», «Любовные истории Галлии». В них передаются соблазнительные анекдоты о многих высокопоставленных принцессах. В достоверности этих рассказов разобраться нелегко. Трудно судить о современном обществе с точки зрения половой нравственности. Фактом является во всяком случае то, что оно было не лучше других.

Мадам, как честная немка, не скрывает в своих письмах, что не лучше ведут себя при английском и германском дворах. Шпангейм считает нравы французского двора сравнительно скромными. Я не буду вдаваться в подробности. Это завело бы нас слишком далеко. На иноземцев французский двор производил смешанное впечатление. Подтвердить такое положение могут хотя бы отзывы итальянцев XVII в. Одним из них казалась привлекательной царившая при дворе свобода отношений. Висконти удивляется равенству полов и свободе отношений во Франции. Свобода в обращении и в разговоре, господствующая между мужчинами и женщинами, поражает его, когда он вспоминает об итальянской чопорности. «Блаженная страна, — восклицает он по адресу Франции, — Здесь все чувствуют себя непринужденно».

 Но на другого видного современника-итальянца, герцога Пастрано, французское высшее общество производит впечатление чего-то разнузданного. Он позволяет себе назвать двор таким словом, повторять которое здесь я не имею права. Многие современники указывают на распространенность ненормальных отношений среди придворных. Сен-Симон и другие засвидетельствовали нам, что таким пороком страдал брат короля. Он унаследовал вкус Генриха III, вокруг него постоянно были любимцы. Один из членов семьи иностранных (лотарингских) принцев, семьи Гизов, знаменитый лотарингский шевалье является самым близким к брату короля человеком. При «Малом дворе» это — первое лицо.

Людовик XIV не любил извращенного разврата и преследовал его, но по отношению к шевалье из Лотарингии он не мог принять особо строгих мер. Один раз он даже воспользовался его влиянием на брата. Ему хотелось выдать свою незаконную дочь, м-ль де Нант, замуж за сына брата, герцога Шартрского, чтобы смыть пятно незаконности и дать ей блестящее положение. Но брат уперся, в нем заговорил гонор. Он не желает родниться с незаконнорожденной, да этого не хотела и мадам. Король не побрезговал обратиться тогда к лотарингскому шевалье. Тот за посредничество выторговал себе большие милости и, действительно, уломал брата короля. Брак состоялся.

Несомненно, что у многих придворных было тяготение к черным искусствам, магии, угадыванию будущего и т. д. Сам Висконти занимался иногда в течение своей бурной жизни невинными пророчествами. У некоторых придворных существовали связи с преступным миром. На этой почве разыгралась громкая драма ядов — процесс, в котором была установлена наличность правильных сношений некоторых высокопоставленных лиц с колдунами и отравителями. Многие аристократки принимали участие в знаменитых «черных мессах». Пышный придворный мир жил под страхом отравы. В неожиданной смерти какого-нибудь молодого человека или молодой женщины всегда готовы были видеть руку новой Локусты. Такие толки возникли после смерти живой и веселой английской принцессы Генриетты, сестры Карла II, посредницы между версальским и сент-джемским дворами. (При ее посредничестве был заключен тайный Дуврский договор между Англией и Францией. Договор мадам.) Слухи об отравлении появились и после смерти герцога и герцогини Бургундских.

Известные связи между некоторыми придворными и отравителями несомненно были. К Лавуазен, известной отравительнице (она была потом сожжена), ходили многие придворные. Привлеченные к расследованию по делу об отравлениях, высокопоставленные лица впутали в своих показаниях в эту историю и официальную фаворитку короля, г-жу Монтеспан. Про нее вообще рассказывали ужасные вещи, приписывали ей намерение отравить короля. Говорили, что на ее теле служились черные мессы.

С большой верой нельзя, конечно, относиться к этим показаниям. В значительной своей части они вызваны пыткой, быть может, желанием запутать влиятельного человека, чтобы самому уйти от опасности.

Этот эпизод с ядами повел даже к обсуждению достоверности всех современных слухов на страницах исторической литературы. Специалисты расходятся, но, во всяком случае, отравительница имела касание к жизни двора.

Был ли он хуже или лучше других, вообще трудно сказать. Висконти утверждает, что его нравы были даже выше, чем где-нибудь еще.

По мере того как дряхлел Людовик, возрастало при дворе влияние религиозной и чопорной Ментенон. Нравы становились чище (наружно, по крайней мере), а жизнь скучнее и серее. Во вторую половину этого долгого бесконечного царствования придворные тосковали о веселых и нежных днях Лавалльер и пышных и властных днях Монтеспан.

Эта своеобразная придворная жизнь отразилась на страницах сложной и многоголовной современной литературы. О ней говорит ряд мемуаров и ряд писем, расходившихся из центра во все концы Франции. О ней говорят официальные документы, такие сухие и в то же время иногда такие яркие и жизненные. Жизнь центрального управления сливалась ведь с жизнью двора во времена господства этого сложного режима. На последней поэтому стоит остановиться. Мы перейдем теперь к характеристике слоев придворного мира.

Большое придворное общество времени Людовика XIV даже внешним образом живет не так, как прежние дворы. Людовик XIV не довольствовался старыми дворцами. Правда, он приказал перестроить сначала Лувр, и это дело было поручено знаменитому тогдашнему итальянскому архитектору Бернини (Бернен, как звали его французы). Скупой и расчетливый, Кольбер не жалеет средств для нового королевского жилища, но Людовик не удовлетворяется в конце концов прежней королевской резиденцией. Его царствование связано с именем Версаля.

Не нужно думать, что Версаль в самом начале является уже резиденцией Людовика. Это случилось не в первые годы царствования. Окончательно двор перебрался туда только около 1682 г.. Но работы по украшению Версаля действительно ведутся чуть ли не с самого начала правления великого короля. Не он первый обратил внимание на это место. Здесь охотился его отец, и для самого Людовика XIV это по преимуществу охотничье место в его первые годы. Еще Людовик XIII выстроил здесь охотничий дворец, и воспоминаниями об отце объясняется, может быть, привязанность Людовика XIV к Версалю. Задумав осуществить грандиозный план новых построек, он велел пощадить старые. Они действительно стоят целыми до сих пор, совсем не похожие на другие здания, ядром которых является этот старый дворец. Здание, которое вы видите подъезжая к Версалю со стороны Парижа, Парижского шоссе, v Мраморного дворца, и есть охотничий дворец Людовика XIV. Но, конечно, новые постройки загородили собою первоначальный дворец, затмили его своим стилем, который так ярко отразил пышное и тяжелое самомнение Людовика XIV. И все же он достиг не всех своих целей. Ему хотелось чего-то еще более пышного, еще более роскошного. Ему хотелось, между прочим, еще больше воды. И теперь ее много в Версале с его знаменитыми фонтанами, прудами, большими каналами. Но Людовику хотелось еще более значительного. Он хотел провести воду из далекой Сены и начал огромные, дорогостоящие земляные работы. Он хотел провести воду из еще более далекой Эры и в это дело было вложено тоже много труда, оно тоже стоило много денег и много жизней.

Архитектурные работы по постройке и отделке зданий «велись в Версале с начала 60-х и до конца 80-х годов. Нам трудно вычислить теперь полную стоимость версальского дворца. Не все счета дошли до нас, но и те только, которые мы знаем, говорят о десятках миллионов ливров. Можно думать, что сумма всех известных нам расходов (доходя почти до 70 млн. ливров.) И теперь этот дворец производит сильное впечатление, хотя он, конечно, потускнел. Знаменитая комната короля, та галерея, которой так восхищались современники и которую описывала г-жа де Севинье (я приводил этот отрывок из ее переписки), эта огромная зала более чем в 71,12 м длиною, около 10,668 м в ширину и 14,224 м в высоту, еще и теперь великолепна. А между тем она гола. В ней сохранились зеркала, мраморы, живопись на потолке, изображающая сцены из истории Людовика XIV, возвеличивающие и прославляющие короля, но в ней нет серебра, нет гобеленов, нет фарфора, нет ваз. Нам можно представить, что современники всецело должны были находиться под обаянием этого торжественного величия. Версальские постройки огромны. Фасад их, противоположный Парижу, обращенный к парку, имеет до 415 м длины. Самые сады носят там архитектурный характер. Есть много симметрии в очертаниях деревьев, цветников, павильонов. Множество законченных архитектурных форм говорит об упорядоченности, пышной размеренности этого стиля.

В этом дворце помещалось много народа. Всем придворным, конечно, не хватало в нем места. Людовик XIV, который хотел сейчас же создать в безводной, нездоровой глухой пустыне город, выдает разные привилегии селящимся там. И все же места нет. Многие придворные живут в Париже и только наезжают в Версаль.

С тех пор как там поселился король, отличавшаяся и раньше своей пышностью, торжественностью и размеренностью жизнь становится еще более торжественной и публичной. Вся жизнь короля и его семьи проходит на глазах придворных. И степенью близости отношения к королю измеряется удельный вес придворного человека. Это расплата за то обаяние, которым пользуется монарх в глазах придворных. Ему трудно укрыться от любопытных глаз. Попытки его скрыться от посторонних глаз даже в самой интимной жизни оказываются мало удачны. Самые интимные стороны династической жизни проходят на глазах у всех. На глазах у всех рожают, венчаются, заводят любовниц, умирают. Конечно, известная публичность жизни должна быть уделом коронованных особ. Так, например, появление на свет новых членов королевской семьи должно быть обставленно публичностью. Раз это рождение дает право на престол, то должна быть установлена легитимность рождения. Но роды принцесс французского двора происходят слишком публично, в условиях, слишком тягостных для женской стыдливости, слишком вредных для женского здоровья. И умирали публично среди большой и шумной толпы. Для нас сохранено много описаний кончин видных членов династии. Некоторые из этих рассказов производят глубокое впечатление, отличаются высокой художественностью, потому что они принадлежат первоклассным современным писателям и мастерам стиля. Таковы картины смерти дофина или герцога и герцогини Бургундских, с которыми мы встречаемся у Сен-Симона.

Описание смерти дофина в 1711 г.- это образец публичности придворной жизни. Он умирает от оспы, в Медоне, недалеко от Версаля. У него есть свой двор, который теперь в большом волнении. Все эти люди жили милостями дофина, все надеялись очутиться у власти по смерти престарелого короля. Теперь они находятся в опасности потерять свои доходы в настоящем и надежды на возвеличение в будущем. Они испытывают сильную, бурную печаль и выражают ее сильно и бурно. Король находится у постели умирающего сына вместе со своей семьей. Он поместился по соседству с комнатой умирающего и иногда приходит к нему. Шумная и большая толпа, не стесняясь королевским присутствием, а может таить, пользуясь этим присутствием и напоказ стонет и плачет. Некоторые даже рычат. Король уезжает, наконец, из Медона в Версаль. Его провожают с криками, становятся на колени. Когда умер дофин, придворные с жадностью следят за горем членов королевского дома. Знают, как скорбит король, отец покойного, как скорбят герцог и герцогиня Бургундские, дети покойного. Любопытные ухитряются даже узнать, как провели ночь ближайшие родственники умершего. Этот большой двор — точно одна огромная грандиозная семья.

Размеры придворного общества очень велики. Семья короля имеет самый значительный двор, но рядом с ним стоит еще ряд дворов. Некоторые из них очень многочисленны. У самого короля не одна семья, а несколько. Только одна из них законная, а есть несколько незаконных. Законная жена короля — незначительное и непритязательное существо. Людовик видимым образом оказывает ей должное почтение в течение всей своей жизни. Даже когда он открыто изменяет ей, он постоянно проводит с ней ночи и внешне изображает нежного супруга. Он должен был соблюдать эти внешние приличия: некоторые притязания в области внешней политики он основывал исключительно на правах своей жены относительно испанского наследства. Но наряду с этим он не щадил ее женских чувств, вынуждая ее вежливо и любезно обращаться со своими официальными фаворитками и даже принимать их. И Мария-Тереза смирилась. Она заискивала у фавориток, добивалась через них милостей у короля. Так, когда отослали на родину ее придворных дам, испанок, она обратилась к мадам де Монтеспан и просила ее убедить короля оставить хоть одну из этих фрейлин. М-м де Монтеспан сообщила королю об этой просьбе, и Марии-Терезе оставили ее испанку.

У короля и королевы было несколько детей, но выжил из них только один, будущий дофин, monseigneur, ребенок ниже среднего уровня. Его долго отстраняли, вдобавок, от государственных дел. Только в 30 лет этот наследник престола получил право присутствовать на заседаниях совета. Да он и не тяготился своей заброшенностью и любил искренно, кажется, только охоту. Всю свою жизнь он не играл никакой политической роли, и хотя вокруг него естественным образом группировались недовольные, он являлся для них более ширмой, чем настоящим вождем.

Многие современники выносили наблюдения, что Людовик более привязан к своим незаконным семьям. Это они считали следствием королевского самомнения. Такое объяснение дает, например, Сен-Симон. Неравномерное распределение королевских чувств и привязанностей объясняется так. Законные дети короля лишь отчасти обязаны своим положением королевской милости. Они и без этого по основным законам Франции являются ближайшими к престолу людьми. На официальном языке они называются «дети и внуки Франции», а не «дети и внуки короля». Дети короля, это — «дети Франции», внуки короля — «внуки Франции». Между тем незаконные дети короля — всецело его создание. Всем положением они обязаны исключительно его милости. Они вернее отражают его могущество.

И Людовик XIV потратил немало труда, шел даже иногда на унижение, чтобы доставить высокое положение своим незаконным детям. Их у него было немало. Он был очень женолюбив, особенно в середине своего царствования, когда сбросил узы воспитания и материнского влияния, но еще не состарился. У него было много случайных, мимолетных связей, но много и долгих привязанностей, длившихся годами. Его официальные фаворитки занимали вполне определенное, официальное положение. Я приводил уже цитату из Лабрюйера о том, как король молится среди придворных, обращенных лицом к нему и спиной к алтарю. К этому описанию надо добавить одну важную черточку, штрих, пропущенный автором. Вместе с королем молится его семья не только законная, но и незаконная. Рядом с ним стоят его официальные фаворитки м-м де Монтеспан и м-ль Фонтанж. По одну руку короля и вблизи его стоит м-ль Монтанж, а по другую, тоже вблизи и со своими детьми, м-м де Монтеспан (Прими Висконти, «Обедня в Сен-Жермене»). Официальные фаворитки Людовика XIV, это м-ль де Лавалльер — в 60-х гг., м-м де Монтеспан — в конце 60-х гг. и м-ль де Фонтанж — в конце 70-х и 80-х гг. Были женщины, относительно которых придворные не знали определенно, в какой степени пользовались они расположением короля. Так спорили об одной дюшессе, принцессе Субиз, была ли она любовницей короля. Было достаточно слуха о том, что такую-то полюбил король, чтобы она сейчас же заняла при дворе соответствующее положение. Лишь только пронесся слух о том, что король приблизил к себе одну из придворных девиц, фрейлин (только слух), как все дамы сейчас же стали вставать при ее входе и выходе, как они вставали перед официальной королевской любовницей м-м де Монтеспан. После трех десятилетий царствования расположением короля прочно завладевает м-м де Ментенон, которая с середины 70-х гг. становится даже венчанной, хотя и не объявленной женой короля. Среди этого цветника женщин выделяются: м-ль де Лавалльер, м-м де Монтеспан и м-м де Ментенон. Последовательно через этих трех женщин король входил в соприкосновение с различными слбями дворянства.

Лавалльер — сербе, рядовое католическое дворянство. Родовые поместья ее семьи находятся в Лабем ле Блан в Центральной Франции. Родилась она в 1644 г. в Туре. Лавалльер — название небольшого фьефа близ Амбуаза. Его имя и получила м-ль де Лавалльер. Это была наиболее скромная из всех трех фавориток, средняя женщина, очень чувствительная, осчастливленная монаршей милостью. В тогдашней, да и не в одной тогдашней придворной среде видели счастье семьи в том, что король обращает внимание на одну из ее женщин. С таким явлением мы встречаемся и в знакомой нам уже отчасти хорошей и уравновешенной семье Севинье. Мать, г-жа де Севинье, представила ко двору дочь нежную и невинную. Король некоторое время милостиво смотрел на молодую привлекательную девушку. Слух об этом скоро дошел до опального ее корреспондента Бюсси Рабютен. Он (человек вполне уважавший г-жу де Севинье) сейчас же спешит поздравить ее с открывающейся для ее дочери блестящей возможностью стать королевской любовницей. Может быть, он надеялся, что в этом случае сильное заступничество будет содействовать его возвращению. М-ль де Лавалльер была совершенно бескорыстна. Прими Висконти с умилением рассказывает в своих мемуарах, что она не просила себе ничего, даже на булавки, и была вполне счастлива, пользуясь королевским расположением. В начале 60-х гг. (официальной фавориткой Лавалльер сделалась с 1661 г.) король не афишировал своей близости к ней. Последней узнала об этой связи королева. Лавалльер была фрейлиной при дворе жены брата короля. Первые годы она так и оставалась непризнанной любовницей, занимала совершенно отдельную комнату и король не показывался вместе с ней. Только на четвертый год своей связи, в 1664 г., он стал выказывать свою близость к ней, играя по вечерам с ней в карты. В 1663 г. он дал ей лучшее помещение — небольшой павильон во дворце. Король не решался воспитывать при себе своих незаконных детей. Их было у него несколько от Лавалльер. Когда они рождались, он приказывал чопорному и строгому Кольберу позаботиться об их судьбе. Кольбер и его, такая же, как и он, чопорная жена, воспитанная в строгих правилах буржуазной морали, принимали детей и воспитывали их. Из четырех детей мать не могла воспитать ни одного. Всех у нее отняли сразу же после рождения. Характерно, что Людовик XIV дал матери их официальное положение в то лишь время, когда он уже охладел к ней, дал не столько ради нее, сколько для своих детей. В 1667 г. была легитимирована дочь г-жи де Лавалльер. Это не первый случай среди подобных. Еще Генрих IV легитимировал своего незаконного сына. В данном случае Людовик XIV шел по его стопам. И парламент должен был оформить, признать это узаконение, выдав дочери короля патент на ее узаконенное происхождение. «Зная в точности высокие совершенства г-жи де Лавалльер и желая возблагодарить ее за ее совершенства и выказывая естественные родительские чувства к нашей натуральной дочери Марии-Анне, мы делаем г-жу Лавалльер дюшессой, а для дочери ее создаем имение, обладание которым связано с потомственным званием дюшессы и пэрией».

Этот патент был так неудачно сформулирован, что дюшессой по точному смыслу его слов оказывалась только дочь, а не мать. Понадобилось выпустить специальное разъяснение о том, что звание дюшессы и права на пэрию принадлежат и матери.

Даже охладев к Лавалльер, король не отпускает ее. Она еще ему нужна. Его новая привязанность — замужняя женщина. Это неудобно во многих отношениях. Лавалльер остается ширмою на целые годы для придания благообразия новой связи. Это было необходимо. «Связь с Лавалльер — простое одностороннее прелюбодеяние, а связь с Монтеспан — двойное прелюбодеяние» по ядовитому и колкому замечанию Сен-Симона. Оно имело, мы увидим еще, и неприятные юридические последствия.

Король, остыв к м-ль Лавалльер и бросив ее, помещает ее рядом с комнатой м-м Монтеспан. Он проходит к Монтеспан через комнату Лавалльер, а при дворе говорили тогда, что «король идет к дамам». Это стало привычным выражением. Людовик был жесток. Он заставлял любившую его Лавалльер крестить детей госпожи де Монтеспан и согласился отпустить ее в монастырь только в 1673 г.

Г-жа де Монтеспан — представительница высшего аристократического дворянства, она из очень хорошего рода де Тонешарант, ветви знаменитых Рошешуаров. Отец ее — герцог де Мортемар… Муж ее — маркиз де Монтеспан, имевший земли в Юго-западной Франции, близ Испании. Но супруги с успехом прожились. Скоро пара увязла по уши в долгах. Оскудение и явилось одной из главных причин смирения маркиза. Король обратил свое внимание на м-м де Монтеспан во второй половине 60-х гг., но здесь ему суждено было встретить препятствие. Муж был влюблен в свою жену и ни за что не хотел ее уступить. Он устраивал королю сцены ревности, неприятности и жаловался на него придворным. Те уговаривали его, и в этих увещаниях принимал даже участие великий Мольер. В 1668 г. он написал, по крайней мере, комедию «Амфитрион», которая, в явной связи с современными событиями при дворе, оканчивается сентенцией: «дележ с Юпитером не заключает ничего позорного». Но маркиз не мог согласиться с этим. Он вламывался в комнату короля, грозил не отказываться от детей м-м де Монтеспан, которые по закону принадлежали ему, а не Людовику. Такая угроза была очень неприятна королю, который любил эту женщину. Маркиза посадили в Бастилию, но ненадолго, во избежание огласки скандала вскоре его выпустили и велели убираться в свое поместье и даже в Испанию. Но он все же время от времени являлся в Париж, заказывал даже заупокойную службу по жене в знак того, что она умерла для него, носил сам траур и одевал в него детей. А эта женщина доставляла королю много хлопот и сама по себе. Она была притязательна, горда, по выражению Ментенон, «словно поднялась до небес», много думала о себе. Она требовала почета. Королеве носил шлейф простой паж, но для того, чтобы охранять трэн м-м де Монтеспан, была назначена одна дюшесса.

У м-м де Монтеспан и помещение было больше и лучше, чем у королевы. Правда, она была очень красива, умна и изящна. Старики, дожившие до конца этого бесконечного царствования, с любовью и умилением вспоминают об изысканном образе жизни, который установился в их среде в годы господства госпожи де Монтеспан. Сен-Симон говорит, что женщины, имевшие счастье быть близкими к г-же де Монтеспан, невольно усваивали ее изящный тон, разговор, манеры и до конца жизни хранили особый отпечаток этой необыкновенной привлекательности. Король долго был привязан к г-же де Монтеспан. Следы этой привязанности сохранились даже в его переписке с Кольбером.

В одном из писем он говорит своему министру следующее: «Г-жа де Монтеспан пишет мне, что вы, Кольбер, обращаетесь к ней с вопросами, не желает ли она чего-нибудь при постройке Версаля. Вы сделали очень хорошо, поступив так. Продолжайте угождать ей всегда». Вообще г-же де Монтеспан оказывались удивительные почести. Король сформировал даже для ее личной охраны особый отряд из представителей лучших дворянских семейств.

Совершенно иным складом отличается третья, последняя из фавориток короля и впоследствии его невенчанная жена — г-жа де Ментенон. Это представительница третьего слоя дворянства, колебавшегося между протестантством и католицизмом, отразившая в своей семейной истории все бури политической жизни Франции XVI и XVII вв. Г-жа де Ментенон была довольно старинного рода Д,Обинье. Ее дед, ярый гугенот, страстно преданный Генриху IV и возненавидевший его после того, как тот переменил религию, отличался бурным характером. Его четыре раза приговаривали к смертной казни в Париже у католиков и в Женеве у кальвинистов. Эту страстность и неустойчивость унаследовал и его сын, отец г-жи де Ментенон. Он убил свою первую жену, застав её в самый момент измены, но у него нашлись кроме этого и другие основания для того, чтобы покинуть Францию. Он был мотом, фальшивомонетчиком, разорился и наделал долгов и, не желая иметь дела с правосудием короля и его министров, бежал на Мартинику. Вернувшись оттуда, он женился во второй раз.

Г-жа де Ментенон и была его дочерью от второго брака. Она родилась в 1635 г. Отец ее несколько раз менял свою веру, но его вторая жена была католичкой, и он сам в это время был католиком. Мать рано умерла, и девочку, хотя она была крещена католичкой, воспитала в кальвинизме ее тетка, гугенотка. Она держала ее в черном теле. Враги г-жи де Ментенон рассказывали потом, что в ранней молодости ее заставляли кормить индюшек и носить овес лошадям. Потом ее воспитанием занялась другая родственница, ярая католичка, стремившаяся вытравить в ней всякие следы иных взглядов. В это время г-жа де Ментенон была уже сиротой. Незадолго до этого перед смертью отца она побывала на Мартинике, где тот был губернатором. Потом ее звали в Париже «молодой индианкой».

Ее родственница воспитывала ее в строгокатолическом духе и даже отдала в монастырь, но средств не было. Молодая сирота рано вышла замуж за своеобразного французского писателя Скаррона, разбитого параличом. В обществе выдающихся литераторов она пополнила свое образование, получила литературный лоск, развилась умственно. Она скоро овдовела. Про ее вдовство носились очень нелестные слухи, исходившие, может быть, от ее врагов. У ней были знакомства с семьями, близкими к м-м Монтеспан. По настоянию последней, король назначил г-жу де Ментенон воспитательницей своих детей от м-м де Монтеспан. Детей скрывали. Опасались, во-первых, маркиза Монтеспан, их «отца» по закону. Во-вторых, это были плоды двойного прелюбодеяния. (Характерно, что еще в 1773/74 г. король, решившись узаконить некоторых из них, не мог назвать мать. Он узаконил их, не называя ее.) Детей воспитывали в тайне. Для г-жи Ментенон наняли дом в Париже, на улице Вожирар, и там она жила несколько лет. Король любил своих детей, и Ментенон посылала ему отчеты. Они стали особенно подробны, когда старшего рахитичного мальчика, будущего герцога де Мэн, возили на воды. В этих отчетах Ментенон сумела выказать свой ум, литературные способности и такт. Письма обратили на себя внимание короля.

Позднее Ментенон была приглашена ко двору, король лично узнал ее, и она стала его привлекать. Постепенно между ними установились близкие отношения, хотя в конце 70 гг., поре сближения, Ментенон была уже пожилой дамой, на 3 года старше короля. Злые языки распускали сплетни, стараясь уяснить причины этого сближения. Некоторые позволяли себе говорить, что Ментенон сводит короля с другими, более привлекательными женщинами. Другие, менее злоязычные, утверждали, что она пишет мемуары. На деле король просто привязался к ней. Он открыл в ней, по словам г-жи де Севинье, новый мир, дотоле ему неведомый, в котором можно было жить без стеснений и придирок, и в то же время встречать преданность, любезность, отсутствие всякой извращенности. Г-жа Ментенон, которую придворные зовут г-жой Сегодняшней (прим. Игра слова в подлиннике.), была очень набожна. Ее тяготила незаконность связи с королем. Вероятно, по ее настоянию, был заключен тайный брак, о котором было мало сведений, но догадываться о котором могли многие. С 70-х гг. ее положение упрочивается настолько, что ее враг Сен-Симон называет ее «султаншей».

Таков «большой двор» — двор короля. Кроме него в состав придворного общества входило несколько «малых дворов». Свой двор был у королевского брата (monsieur), человека ничтожного в политическом отношении, лишенного политических способностей. Впрочем, он и не мог их выказать. Он еще дальше, чем наследник, стоял от государственных дел. Правда, он был очень болтлив. Быть может, ему не доверяли потому, что он как-нибудь разболтал государственные тайны. Его допускали только во второстепенный «Совет депеш», ведавший текущими делами внутренней политики. Он был храбр и отличился в бою, но поэтому-то, по всей вероятности, его и перестали пускать в кампании, не желая дать ему выдвинуться. Принужденный оставаться в стенах дворца, он обнаружил извращенные вкусы: у него были любимцы.

Его первая жена Генриетта играла важную политическую роль. Она обладала внешней привлекательностью и была посредницей между лондонским и парижским дворами. При ее содействии был заключен в 60-х гг. договор между Карлом II и Людовиком. Вторая жена monsieur не играла никакой роли. Эта немка, плохо привившаяся во Франции, вела огромную переписку, в которой сохранилась для нас масса интересных подробностей.

У короля есть еще и более отдаленные родственники, тоже окруженные дворами. Такова дочь его дяди, великая мадемуазель, игравшая видную роль во времена фронды и плохо теперь мирившаяся со своим новым положением. У королевского дома есть еще боковая бургундская ветвь: принцы Конде и Конти. В начале царствования Людовика XIV старшим из первых был «великий Конде», Знаменитый генерал. Но в абсолютистской обстановке ему приходилось очень съеживаться. Он стал самым низким из придворных, по замечанию Сен-Симона. Его сыну тоже приходилось играть второстепенную роль. Сен-Симон рассказывает нам, как сын великого Конде (по смерти отца — принц Конде) по утрам сиживал на табурете у дверей королевской спальни, дожидаясь, когда его впустят в это придворное святое святых. А, между тем, его сын, герцог Бурбонский, раньше его проникает в спальню с ликующим и торжествующим видом. Он пользуется такой королевской милостью, потому что имел счастье жениться на незаконной дочери короля. Один из принцев Конти тоже удостоился получить такое счастье, но не сумел сохранить королевского благоволения. Вместе с другим братом он оказался во главе кружка молодежи, о котором ходили дурные слухи. Тяготясь своим бесцельным существованием, он самовольно уехал затем в венецианский поход сражаться с турками. Такое поведение вызвало королевскую неприязнь. Вдобавок перехватили еще его переписку, содержавшую много резких и нелестных отзывов о короле и г-же Ментенон. С тех пор принц Конти попал в опалу и не играл уже видной роли.

Это один круг. За ним не идет сразу круг придворных — настоящих подданных. Есть еще принцы: французские и иностранные. Те и другие французские подданные. Но иностранные принцы — это ненадежные подданные. Вообще, вряд ли можно представить что-нибудь более космополитичное по своей крови и родственным связям, чем династии нового времени. Естественно, что иностранные принцы, недавно принявшие французское подданство, оставались при французском дворе, пока это было им выгодно. Но они тотчас же сбрасывали путы зависимости, как только начинали считать их тягостными. Было два иностранных рода, потерявших свое политическое положение, Это принцы Лотарингские и Савойские (собственно одна ветвь последних Кариньян). Когда одному из Савойских принцев пришлась не по душе жизнь при дворе, он уехал, поступил на австрийскую имперскую службу и стал одним из самых опасных врагов Людовика. Монархический режим с его пышностью, роскошью и блеском тянет во Францию иностранцев. Кроме принцев, королевских подданных, в Париже живет один из Мекленбургских герцогов. Он совершенно освоился там, даже был женат на Монморанси. Людовик так привык к нему, что как-то даже засадил его в тюрьму, хотя герцог и не был его подданным. Есть кроме того французские принцы. Бульонская семья (они по женской линии были раньше государями Седана и Бульона, из их рода происходил знаменитый Тюренн), потомки независимой бретонской династии Роганов и худородные генуезские выходцы, Гримальди. Эти последние, несмотря на свое происхождение, стали французскими герцогами и пэрами по Валентинцу, на юго-востоке Франции. Все эти принцы отличались от придворных привилегиями, странными и смешными на наш взгляд, но тогда имевшими большую важность. Иностранные принцы при торжественных аудиенциях, которые король давал иностранным послам, присутствовали с покрытой головой, все другие — с обнаженной. Министры в письмах должны были употреблять по отношению к ним титул «монсеньера» который давался дофину, архиепископам и прочим высокопоставленным лицам. Не только иностранные, но и просто принцы имели преимущество во время передвижения двора. Квартирмейстер, отводя помещение всем прочим, просто писал мелом на дверях имя того, для кого оно предназначалось. Например: г-н герцог Лярош-фуко. На дверях же помещения принцев добавлялось «для принца такого-то». Этому «для» придавалось необыкновенно большое значение. Вообще мелочность споров из-за церемониальных привилегий кажется нам смешной, ребячливой. Огромное место занимало в глазах всех «право на табурет», право некоторых придворных дам сидеть, а не стоять при высочайших особах. Эта честь принадлежала очень немногим, круг «дам с табуретом», или просто «табуреток», ограничен. Все придворные с королем во главе должны были строго помнить весь церемониал. Когда ко двору приехала молодая девушка, почти подросток, которая скоро должна была выйти за старшего внука короля, герцога Бургундского, то ее взялся обучить церемониалу брат короля, monsieur, считавшийся одним из лучших его знатоков. «Табуреток» при встрече она должна была целовать, прочим только подавать руку. Это трудно было запомнить. Существовали еще, так сказать, частичные табуретки, которые могли сидеть по утрам, но не имели этого права вечером, как, например, жена канцлера.

У следующего круга дюков-пэров привилегии тоже носили церемониальный характер. Мы знаем хорошо жизнь этого круга высшего невладетельного дворянства, потому что из него вышел знаменитый герцог Сен-Симон. Он оставил нам очень длинные и очень интересные сочинения, где со всей возможной тонкостью разобран вопрос о политическом положении дюков-пэров. Мы еще будем вспоминать о Сен-Симоне, говоря о развале монархии. Он писал по преимуществу в последние годы царствования, но говорит и о первых.

У пэрии сохранилось право группового суда. Пэр по всем преступлениям подлежит суду товарищей. При парижском парламенте существовала особая курия пэров.

Привилегии церемониального свойства сводились к праву занимать почетные места на торжествах. Этим привилегиям придавали огромное значение. Споры некоторых знатных родов тянулись десятками лет. Парламенту и королю приходилось разрешать их, издавать судебные приговоры, полагавшие конец этому соперничеству. В церемониальных спорах есть известный политический смысл. Они — последний отблеск политических притязаний французского дворянства. Известное родовое положение представляет собой что-то неприступное даже для победного абсолютизма. Это неотъемлемая собственность рода, с которой ничего не может сделать король. Если угодно, эта церемониальная независимость была еще более полной, чем в Московском государстве. Там имела известное значение и государева служба, здесь ее не было. Дюки-пэры были совершенно отстранены от государева служения. Здесь не было возможности «потерь» и принижения родовой чести.

Но это же местничество говорит нам о полноте победы абсолютизма. Дворянство сошло с высот политической борьбы в низины пререканий о почетных местах. В эти комические споры люди вкладывали весь пыл своего темперамента. Примеры их всего лучше покажут нам, до какой мелкоты доходила политическая жизнь высокопоставленных лиц и как гордились они своими правами перед низшим сословием.

Младший из рода принцев Бульонских пошел по учено-богословской части. Так часто поступали младшие сыновья знатных фамилий, чтобы потом по обычаю занимать высокие места в церковной иерархии. Этот Бульонский принц должен был защищать в Сорбонне диссертацию. Диспут такого высокопоставленного диспутанта привлек, конечно, самую блестящую публику. Между прочим явился один из младших пэров Куален, человек необыкновенно скромный и вежливый. Он боялся, что после придут дюки старше его по достоинству, и потому занял последнее место, чтобы не совершить бестактности. А потом пришел Новион, президент парламента, менее всего отличавшийся скромностью, и сел впереди. Тут Куален, этот до смешного деликатный дюк, уже не выдержал. Он сорвался со своим креслом с места, добежал до Новион и уселся ему прямо на ноги, зажав их, как в тисках. Поднялся, конечно, шум. Диспут прервался. Бывший тут Конде стал разбирать дело. Вне себя от гнева и негодования Куален заявил, что он не мог поступить иначе, так как здесь страдало все сословие. Все согласились с ним. На другое утро король лично расспросил Куалена, хвалил его поведение и много смеялся над президентом парламента, попавшим в такое смешное и неловкое положение.

Так же стойко боролись за свои права и дамы. Дюшессы вечно спорили с пэрессами. За службой в придворной церкви знатные дамы обходили обыкновенно молящихся с кружкой, делая сбор на богоугодные цели. Принцессы однажды решили, что они занимают слишком высокое положение для этого, и не стали носить кружку. Дюшессы, которые вечно боялись унизить себя перед принцессами, решили, что и они не будут этого делать. Король очень рассердился на такое непослушание. Тогда один из принцев, желая выслужиться, велел своей жене носить кружку. Он заслужил благосклонность короля, который публично выразил свое неудовольствие дюшессам.

В другой раз ожидали приема посла у молодой принцессы Бургундской, жены старшего внука короля. Придворные дамы, допущенные к ее туалету, ждали у дверей и ринулись в спальню, лишь только двери были открыты. Самыми почетными считались места по правую руку. Оказалось, что на первое место стала дюшесса Роган, правда, довольно родовитая. Принцессы были возмущены. Одна из них, принцесса д’Аркур, сильная и рослая, схватила тщедушную Роган на руки и поставила ее на другое место, а сама заняла ее.

Вы видите, к каким мелочам сводилась борьба с королевским абсолютизмом, до какой приниженности дошли высшие слои французского дворянства в этой среде. Это падение аристократических сил представляет для нас чрезвычайно поучительное зрелище. Если сопоставить историю французского дворянства с другими за тот же период времени, то падение аристократических притязаний не будет неожиданностью. В других странах политические притязания аристократии также бледнеют с успехами абсолютизма. Европейский абсолютизм мало благоприятен для развития аристократических притязаний, но обычно он — абсолютизм дворянский. Среднее и низшее дворянство усиливает свою позицию, становится господствующим сословием в государстве. Между тем обычное представление о французском дворянстве сводится к тому, что в эпоху французского абсолютизма принижена не только аристократия, но и все дворянство вообще. Очень распространена концепция французской социальной истории в XVII — XVIII вв., по которой французское правительство, стремясь сосредоточить при дворе не только высшее, но и среднее дворянство, отнимает у него господствующее положение. Думают, будто жизнь при дворе, требовавшая массы затрат, разоряла его в столице, а военная повинность разоряла его и на местах. Время абсолютизма — будто бы пора возвышения буржуазии и принижения дворянства в его целом. Нам предстоит проверить это построение, чтобы уяснить себе: является ли французское общество исключением в ряде других, или же обычная концепция должна быть ограничена или отвергнута, и французская история не представляет собой существенного отличия от истории других европейских стран.

Автор: А.Н. Савин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>