Punctum Saliens

Понедельник 05th, Январь 2015 / 12:42

«Игра в бисер» в графике Ольги Людвиг

Punctum Saliens

Индия

Бхарата

Гиталанкара (Сочинение о красотах музыки)

Есть три регистра (sthana) [место возникновения звука], три ритма (yati) [движение], шесть органов произношения (asya), девять рас, тридцать шесть варн (varna) [лад] и семь раз по шесть бхаша (bhasa) [язык или же стиль исполнения народных песен].

Таким образом в музыке известно всего сто восемьдесят пять элементов. Это было сказано самим нерожденным Брахмой.

Заслуживает презрения тело человека, лишенное даже одного члена. То же можно сказать и о музыке, и нужно тщательно думать об этом.

Шадджа, ришабха, гандхара, мадхьяма, панчама, дхайвата и нишада — это семь свар, которые возникают в горле человека.

Все в мире, что относится к речи, будь то слова или искусственные [звуки], все охвачено этими семью сварами, поэтому следует знать каждый из них в отдельности.

Шадджа имеет цвет лепестков лотоса [бледно-розовый]; ришабха — желто-зеленого цвета, как попугай; гандхара — золотого цвета; мадхьяма — цвета жасмина.

Панчама — черного цвета; дхайвата — ярко-желтого цвета, и нишада — всех цветов.

Нарада

Сангитамакаранда

Прежде всего Брахма после долгих раздумий создал танец и распространил его среди людей. Затем из не рожденного ударом звука он извлек семь имен и в соответствии с ними создал семь звуков — шадджа и друге, возникающие по порядку в области пупа, сердца, горла, полости рта, носа, зубов и губ. Вот они — шадджа, ришабха, гандхара, мадхьяма, панчама, дхайвата, нишада. [Известно что] павлин кричит в сваре шадджа, чатака — в ришабха, козел издает свару гандхара, кроншнеп — мадхьяма, в пору цветения кукушка кукует в сваре панчама, конь ржет в дхайвата, а слон трубит в сваре нишада.

Ли Цзы

Ритуал и музыка достигают неба и ползут по земле, они действуют с принципами инь и ян

И вступают в общение с земными и небесными духами, поднимаются до высочайших вершин и доходят до отдаленнейших далей, проникают в глубочайшие бездны и проходят через самые плотные толщи. Музыка — великое начало, ритуал — оформление и завершение. Небо [порождающее все] действует без устали, земля, [все формирующая], остается недвижима. Движение и неподвижность [создают все, что живет] между небом и землей. Поэтому-то великие мудрецы и говорили «ритуал и музыка» [считая, что эти слова обнимают все].

Музыка способствует проявлению лучших качеств, ритуал — пресечению разврата. Древние цари ввели правила для смягчения выражений скорби при большом горе и выражений радости при счастливом событии. Эти правила обозначали границы радости и скорби. Что же касается музыки, то мудрецы любили ее, считая, что она может облагородить сердце народа, сделать глубокими его чувства, изменить нравы и преобразовать обычаи. Это и побудило древних царей обучать [народ] музыке.

Когда почва истощена, на ней не вырастают деревья и травы, когда вода взбаламучена, в ней не растут рыбы и черепахи, когда в упадке жизненные силы, живые существа не развиваются, когда царят смуты и беспорядки, обычаи делаются жестокими, а музыка — сладострастной. Звуки печали тогда лишаются серьезности, звуки радости — спокойствия; небрежность и распущенность [по отношению к ритуалу] приводят к нарушению меры, потворство [дурным наклонностям] — к забвению основ. Звук широкий и долгий означает тогда преступные стремления. Звук короткий и быстрый — похотливую озабоченность. Затрагивается дух непринужденного общения и уничтожаются черты, способствующие согласию и миру. Мудрец презирает такую музыку.

Когда фальшивые звуки действуют на человека, в нем возбуждаются злые чувства, а проявление злых чувств рождает сладострастную музыку.

Люйши Чуньцю

Истоки музыки — далеко в прошлом. Она возникает из меры и имеет корнем Великое единство. Великое единство родит два полюса; два полюса родят силу темного и светлого.

Когда в мире мир, когда все вещи пребывают в покое, когда все в своих действиях следуют за своими начальниками, тогда музыка поддается завершению. Когда желания и страсти не идут неверными путями, тогда музыка поддается усовершенствованию. У совершенной музыки есть свое основание. Она возникает из равновесия. Равновесие возникает из правильного, правильное возникает из смысла мира. Поэтому говорить о музыке можно только с человеком, который познал смысл мира.

Музыка покоится на соответствии между небом и землей, на согласии мрачного и светлого.

Гибнущие государства и созревшие для гибели люди тоже, правда, не лишены музыки, но их музыка не радостна. Поэтому: чем бурнее музыка, тем грустнее становятся люди, тем больше опасность для страны, тем ниже падает правитель. Таким же путем пропадает и суть музыки.

Все священные правители ценили в музыке ее радостность. Тираны Цзя и Чжоу Син любили бурную музыку. Они считали сильные звуки прекрасными, а воздействие на большие толпы — интересным. Они стремились к новым и странным звучаниям, к звукам, которых еще не слышало ни одно ухо; они старались превзойти друг друга и преступили меру и цель.

Причиной гибели государства Чу было то, что там придумали волшебную музыку. Ведь такая музыка, хотя она достаточно бурная, в действительности удалилась от сути музыки. Поскольку она удалилась от сути подлинной музыки, музыка эта не радостна. Если музыка не радостна, народ ропщет, и жизни причиняется вред. Все это получается оттого, что пренебрегают сутью музыки и стремятся к бурным звучаниям.

Поэтому музыка благоустроенного века спокойна и радостна, а правление ровно. Музыка неспокойного века взволнованна и яростна, а правление ошибочно. Музыка гибнущего государства сентиментальна и печальна, а его правительство в опасности.

Боэций

Наставление к музыке

Ведь ничто не свойственно так человечности, как расслабляться от сладких ладов и укрепляться от противоположных им; и это не только в отношении отдельных лиц, профессий или возрастов, но распространяется на все профессии или возрасты; и юноши, как и старцы, столь же естественно подчиняются музыкальным ладам под действием некоего непроизвольного аффекта, и потому нет вообще возраста, который был бы чужд приятному наслаждению кантиленой. Отсюда понятно, почему не напрасно было сказано Платоном, что душа мира была слажена музыкальным согласием. Ведь если из того, что в нас соединено и подобающим образом слажено, выделить то, что и в стариках соединено подходящим и надлежащим образом и чем мы наслаждаемся, можно будет убедиться, что и мы сами сложены на основании того же самого подобия. Ибо подобие дружественно, а отсутствие подобия ненавистно и разделено на противоположности. Оттого-то и получаются великие различия в нравах. Распутный дух либо наслаждается распутными ладами, либо при частом слышании их расслабляется и побеждается.

Наоборот, ум суровый либо радуется более энергичным ладам, либо закаляется ими. Оттого-то музыкальные лады и были названы по именам племен, например лидийский лад и фригийский, ибо в зависимости от того, какой лад веселит то или иное племя, получил название и сам лад. Веселит же каждое племя лад, находящийся в соответствии с его нравом, и не может случиться, чтобы мягкое сочеталось с жестким, жесткое — с мягким или радовалось этому, но, как сказано, любовь и наслаждение примиряются подобием. Вот почему Платон полагает, что всего более следует опасаться какой-либо перемены в музыке. Он утверждает, что в государстве нет худшего разрушения нравов, чем постепенный отход от музыки стыдливой и скромной. И непосредственно вслед за тем он говорит опять то же самое: души слушающих испытывают аффект, постепенно отходят от такой совершенной музыки и не сохраняют даже следа честного и правдивого, если в мысли проникает что-либо постыдное через распущенные лады или что-либо свирепое и чудовищное через лады слишком суровые. Ведь ясно, что нет более доходчивого пути к душе для наук, чем через уши. Поскольку, стало быть, через них достигают глубин души ритмы и лады, нет сомнения, что они-то и воздействуют на мысль, делая ее сообразной им самим. Это можно понять и на примере отдельных народов, ибо народы более суровые находят наслаждение в более жестких ладах гетов, а люди более мягкие — в ладах средних.

Сначала, следовательно, рассуждающему о музыке нужно, очевидно, сказать, сколько видов музыки насчитывают изучающие ее. Таких видов три. Первый — это музыка мировая (mundana), второй — человеческая (humana), третий — основанная на тех или иных инструментах (instrumentalis), как то: кифаре, флейтах и т. п., подражающих кантилене. И прежде всего первая, мировая, должна быть в особенности усматриваема в том, что мы видим в самом небе, или в сочетании элементов, или в разнообразии времен года. Ведь возможно ли, чтобы столь быстрая махина неба двигалась в бесшумном и беззвучном беге? Даже если по многим причинам этот звук и не достигает наших ушей, столь быстрое движение столь великих тел не может не производить звуков, в особенности потому, что движения светил так приноровлены друг к другу, и нельзя и помыслить ничего иного, что было бы столь же слаженно, столь же приноровлено друг к другу. Ведь одни движутся на большей, другие — на меньшей высоте, и все вращаются столь ровно, что сохраняется должный порядок в неодинаковом их различии. Вот почему в этом небесном кружении не может отсутствовать должный порядок модуляции. И различие и противоположные силы четырех элементов разве могут образовать единое тело и единую махину, если бы не соединяла их какая-то гармония. А это все различие порождает различие времен года и плодов так, что вместе с тем получается и единое целое года. И, таким образом, если ты в душе мысленно что-либо удалишь из того, что создает такое великое разнообразие в вещах, все погибнет и не сохранится, если можно так выразиться, ничего созвучного. И, подобно тому как в низких струнах есть такая мера, которая не позволяет понижению дойти до полного безмолвия, а в струнах высоких соблюдается такая мера высоты, которая не позволяет слишком натянутой струне лопнуть от тонкости звука, целое всегда сообразно и согласно само с собой, так и в музыке мира, как видно, не может быть ничего настолько чрезмерного, чтобы оно своей чрезмерностью разрушило другое; наоборот, все, что бы то ни было, либо приносит свои плоды, либо помогает другому приносить плоды. Ибо зима скрепляет, весна распускает, лето сушит, осень делает зрелым, и времена года поочередно либо сами приносят свои плоды, либо способствуют тому, чтобы другие приносили плоды.

Кассидор

Арифметика — наука об исчисляемой величине, как она есть сама по себе. Музыка — наука, трактующая о числах, которые суть для чего-то иного, — о тех числах, которые находятся в звуках.

Arithmetica est disciplina quantitatis numerabilis secundum se. Musica est disciplina quae de numeris loquitur, qui ad aliquid sunt his qui inveniuntur in sonis.

Когда грешим, то музыки не имеем.

Quando vero iniquitates gerimus, musicam non habemus.

Исидор из Севильи

Этимологии. Книга III

1. Итак, без музыки никакая дисциплина [наука] не может быть совершенной. Ничего не может быть без нее: ведь и сам мир, как утверждают, зиждется на известной гармонии звуков и само небо вращается под звуки гармонии. Музыка двигает страстями, приводит чувства в различное состояние.

2. В сражениях тоже звуки трубы воспламеняют сражающихся, и чем сильнее раздается звук, тем больше воспламеняется дух к бою. Песни ободряют и гребцов. Музыка мелодией голоса смягчает душу при перенесении трудностей, ею смягчается утомление от всякой работы.

3. Возбужденные умы музыка успокаивает, и о Давиде можно прочесть, что он спас Саула от злого духа искусством своей мелодической игры. Самых диких зверей, равно как и змей, птиц и дельфинов, музыка привлекает к слушанию своих мелодии. И когда мы говорим, и когда внутри нас пульсирует по венам [кровь], доказано, что это связано посредством музыкальных ритмов с законами гармонии.

Аврелиан из Реоме

Музыка

Признают три рода музыки: мировую, человеческую и ту, которая исходит от инструментов. Мировую музыку преимущественно можно усмотреть в том, что находится на небе, на земле и в разнообразии элементов и времен [года]. Ведь философы говорят, что небо находится во вращении. И каким же образом столь быстрое небесное строение могло бы двигаться в тишине и молчании? Даже если ее звук не достигает наших ушей, однако мы знаем, что небо содержит в себе некую мелодическую гармонию. Ведь сказал же господь Иову: «Кто сможет усыпить небесные звуки?» А разве разнообразие четырех элементов — зимы, весны, лета и осени — не объединяется своего рода гармонией? Иначе как бы они могли заключаться в едином теле и материи? Как бы там ни было, это или приносит свои плоды, или помогает другим их приносить. Ведь низкие струны кифары не издают такого низкого тона, который окончился бы полным прекращением звука, а высокие струны не издают такого тона, который благодаря усилиям слишком напряженного голоса из-за своей тонкости прервался бы, но все в ней стройно и согласованно. То же мы видим и в небесной музыке: [в ней] не может быть ничего лишнего, такого, что благодаря своему излишеству нарушило бы другое. Ведь то, что сковывает зима, растапливает весна, сжигает лето, делает зрелым осень. И, как было сказано выше, они или сами приносят плоды, или помогают другим их приносить. Не только язычники, но и мужи-католики утверждают, что под влиянием излишнего жара солнца вода может превратиться почти в камень, а облака, движимые ветром, испускают молнии на землю…

Регино из Прюма

Естественная музыка та, которая не производится никаким музыкальным инструментом, никаким касанием пальцев, ударом или прикосновением, но, навеянная божественным повелением, она модулирует сладостные мелодии с помощью природы: она производится или движением неба, или человеческим голосом, или, как добавляют некоторые, звуком или голосом неразумного создания.

Пифагорейцы отмечают, что движению неба сопутствует музыка. Об этом они заключают на таком основании: каким образом может произойти, говорят они, чтобы столь быстро несущееся строение (machiпа) неба двигалось безмолвно и бесшумно? И если звук [этого движения] не достигает наших ушей, никоим образом, однако, не может произойти, чтобы столь стремительное движение было лишено звука, тем более когда пути светил находятся в такой связи и гармонии, что ничего нельзя помыслить до такой степени согласного и связанного. Одни из них движутся расположенные более высоко, другие — более низко, но все они вращаются в равной стремительности так, что несходных противоположностей в движении устанавливается соразмерность, откуда следует, что в движении неба присутствует модуляция. Созвучие, которое управляет всей модуляцией, не может существовать без звука. Звук же не возникает без какого-нибудь толчка или удара. В свою очередь толчок не существует, если ему не предшествует движение.

Из движений одни являются более быстрыми, другие — более медленными: если движение будет медленным и непостоянным, оно производит низкие звуки, если же быстрым и частым, то с необходимостью возникнут звуки высокие. В неподвижной вещи никогда не возникает никакого звука. По этой причине музыканты определяют звук таким образом: звук — это удар воздуха, который, не разрушаясь, доходит до слуха. Как высокий (acumen), так и низкий (gravitas) звуки состоят из многих движений.

Кроме этого, необходимо знать, что через музыку познаются нравы людей. Распущенная и сладострастная душа наслаждается более игривыми мелодиями или, часто слушая их, ослабляется и изнеживается. И, наконец, ум более суровый и смелый радуется более суровым мелодиям и возбуждается ими. Не может произойти так, чтобы нежное связывалось с суровым, суровое — с нежным и взаимно радовались друг другу, — напротив, любовь и наслаждение вызывают сходство нравов. Люди более грубые наслаждаются более суровыми мелодиями; те же, которые кротки и мирны, — более нежными.

Одним словом, всеми видами нравов так управляет музыка, что и на войне о наступлении и об отступлении возвещает звук трубы, возбуждающий или, напротив, ослабляющий мужество души. Пение приносит и уносит сны, вызывает печаль и волнения и отвлекает от них, оно разжигает гнев, призывает к милосердию, врачует телесные недуги. Общеизвестно, сколь часто песня подавляла гневные мысли, сколь много совершила чудес при муках телесных и душевных. Цицерон сообщает [о таком факте]. Когда пьяные юноши, возбужденные пением флейт, разбили дверь дома целомудренной женщины, чтобы нарушить ее целомудрие, Пифагор, узнав об этом, понял, что души юношей побудил к пороку звук фригийского лада. Он в это время изучал движение звезд; прибежав тотчас же, он убедил флейтиста переменить мелодию на спондеический размер. И когда флейтист сделал это, то медлительностью мелодий и суровостью исполняемого он тотчас же унял безумную дерзость юношей.

Как вполне ясно то, что на войне души сражающихся воспламеняются пением труб, так нет никакого сомнения и в том, что более спокойная и более приятная мелодия песен может умерить душевное смятение. Из всего этого явствует отчетливо и без сомнения, что музыка естественным образом связана с нами, что действует на нас независимо от того, хотим мы этого или нет. Поэтому должно быть возвышено стремление мысли постигнуть наукой то, что естественным образом нам привито.

Теперь остается посмотреть на третий вид естественной музыки, который, как мы упоминали выше, существует в неразумном создании. Об этом мнение философов таково. Не удивительно, говорят они, что музыка до такой степени господствует среди людей, если даже птицы — соловьи, лебеди и другие, им подобные, — упражняются в пении, словно в какой-то науке музыкального искусства, откуда Вергилий говорит о лебедях, что они посредством шеи рождают мелодии и т. д. Некоторые наземные и водоплавающие птицы, возбужденные пением, добровольно сбегаются в сети. Охотник может отметить также и то, что стадам приказывает пастись, передвигаться и отдыхать пастушеская свирель. Говорят, что и в море живет сладостное пение сирен. Музыка по праву овладевает всем, что живет, ведь и мировая душа, которая одушевляет все существующее, свое происхождение получает из музыки, как это представляется Платону и его последователям. Здесь мы слегка коснулись естественной музыки.

Музыкант тот, кто с помощью разума получает знание о звучании не через рабство действия, а властью созерцания. Таким образом, всякий, кто в совершенстве не знает смысла и значения гармонического учения, напрасно присваивает себе имя певца, даже если и умеет превосходно петь. Ибо не тот, кто читает текст, а тот, кто объясняет прочитанное, называется учителем. И хотя мальчики поют слова псалмов на память, они, однако, далеки от знания их, так как не умеют проникнуть в их тайный смысл. Поэтому, подобно тому как ученым мужам недостаточно смотреть на цвета и формы, воспринимая их только глазами, без исследования их свойств, так недостаточно услаждать душу музыкальными кантиленами, не изучив, какой пропорцией звуков и голосов связаны они между собой.

Иоанн Коттон

Музыка

Почему невежество глупцов часто искажает пение. Почему они [глупцы] не в состоянии спеть то или иное песнопение этого рода в надлежащем движении? Происходит ли это по вине певцов или песнопения так уже были впервые выпущены композитором, мы определить не беремся. Одно, впрочем, нам известно самым достоверным образом — это то, что песнопение очень часто искажается по вине каких-то невежд, что искаженных песнопений и теперь уже наберется больше, чем мы можем перечислить. В действительности воля автора выпустила их в свет не в том виде, в каком их теперь поют в церквах. Неумелые голоса людей исказили правильно переданные автором движения его души и искаженное сделали непоправимым от постоянного употребления, так что даже самый дурной обычай считается уже правильным и соблюдается. Между тем, бывают случаи, когда неопытные певцы, утомленные скучным пением, понижают то, что следовало повысить, но еще чаще, побужденные дерзостью, они незаконно повышают то, что следовало петь ниже.

Маркетто Падуанский

Lucidarium

Музыку можно уподобить удивительному растению: ветви ее красиво расположены в виде числовых соотношений, цветы — виды созвучий, плоды ее — приятные гармонии, доведенные до совершенства с помощью самих созвучий. Об этом говорит и Бернард: музыка есть нечто единственное, всеобъемлющее, ее величие с божьего соизволения постоянно приводит в движение все, что движется в небе, на земле, в море, в голосах людей и животных, в росте тел, она движет годы, дни, время.

Лишь только Давид ударял [по струнам] кифары, как Саул освобождался от нечистого духа, и это получилось благодаря нежности музыкального звука. О пророке Элисии мы читаем: на вопрос царя, не чувствует ли он теперь, что лишился пророческого духа, он приказал принести к нему псалтерий и, как только он начал играть на нем, тотчас почувствовал, что на него снизошел пророческий дар, и он стал пророчествовать. Ведь мы ежедневно видим пользу звуков, производимых рогом, трубой и другими инструментами, в сражениях. Подобным же образом полезно это для души. И Пифагор говорил, что наш мир создан с помощью музыки и может ею управляться, так как все, что внутри пульсирует в наших жилах, явно связано свойствами с гармонией при помощи музыкальных ритмов. Боэций говорит: ведь нет лучшего пути знания к душе, чем тот, что раскрывается с помощью слуха.

О музыке нельзя судить только по звуку, так как чувство слуха может обмануть, так же как и прочие телесные чувства. Ведь обманывает чувство зрения, если провести прямую линию под водой и она представляется глазам изломанной. Также часто обманывает и чувство слуха, если звук берется вне всякого рассуждения и соотношения. Об этом говорит Боэций: недостаточно зрением определять цвета и формы, если не изучены их свойства; таким же образом недостаточно получать удовольствие от звуков пения, если не изучено, каким образом связано между собой соотношение голосов. Суждение о музыке и ее свойствах заключается в счёте (ratio) чисел, которые в ней самой [т. е. музыке] располагаются так, как приказывает сама госпожа [музыка].

Николай Орезмский

Трактат о конфигурации качеств

Далее, одни звуки склоняют к лени, другие возвращают бодрствующим полезнейший для здоровья покой, третьи великой сладостью восхищают сердца человеческие и прогоняют всякие заботы, так что «лишь в слышании гармонии приходит наслаждение», как утверждает Кассиодор, и т. д. Вот почему Константин в «Дорожнике» * (* Константин Африканский (1017-1087) — переводчик медицинских сочинений с арабского на латинский; «Viaticus» («Дорожник») — сочинение Ибн аль-Джаззара. — Прим. перев.) повествует, что Орфей-музыкант говорил так: «Императоры меня приглашают на пиры, чтобы мною наслаждаться. А я наслаждаюсь ими, ибо могу склонять их души — от гнева к кротости, от печали к радости, от скупости к щедрости, от страха к храбрости». И не только на людей действует музыка, но на домашних животных, быков и верблюдов, как говорится в «Таблицах здравия». И на птиц также. Вот почему говорит Катон: «Звуки свирели коварной в силки завлекают пернатых». И также на водяных. Почему Марциан Капелла пишет: «Песни, подобные меду, зверя тешат морского». А Плиний рассказывает, что дельфин, радуясь музыке, доставил невредимым до гавани кифареда Ариона, брошенного в море моряками.

Более того: сила музыки простирается на тела. Так слушатель, плененный сладостью звука, даже не умея петь, «взывает руками», как говорится в «Поликратике», и неохотно поворачивается, оставаясь неподвижным, чтобы не потерять нить слышимой кантилены, как говорит Боэций. Музыка освежает также усталые тела людей и животных, как говорится в «Таблицах здравия», и излечивает многие болезни, например ту, которую врачи «называют любовным зудом, и многие другие, в» особенности те, которые проистекают из душевных состояний.

И если можно доверять такому автору, как Солин * (* Солин — античный компилятор «Естественной истории» Плиния (III век н. э.). — Прим. перев.), то, по его словам, музыка изменяет не только одушевленные тела, но и вещи, состоящие из стихий. Ибо он говорит так: «Малледий — источник в Ареноне — подчас спокоен и тих, когда кругом молчание, но при звуке флейты он поднимается и, как бы дивясь сладости звука, выходит из берегов».

Гуго Сен-Викторский

Дидаскаликон

Музыки существует три [вида]: мировая, человеческая, инструментальная. Мировая — одна в стихиях, другая в планетах, третья во временах. Музыка в стихиях [содержится] либо в числе, либо в весе, либо в мере. Музыка в планетах — либо в положении, либо в движении, либо в природе. Музыка во временах — либо в днях (смене света и ночи), либо в месяцах (приросте и убыли луны), либо в годах (смене весны, лета, осени, зимы). Человеческая музыка [содержится] либо в теле, либо в душе, либо в связи обоих. Та, которая в теле, — либо в вегетации, в соответствии с которой она растет и которую подобает иметь всему рождающемуся, либо во влагах, из сочетания которых состоит человеческое тело. Та, которая проявляется в действиях, которые подобает иметь, в частности, разумным существам, подчиняется механике. Такие действия хороши, если они не превосходят меры, а потому отсюда не питается страсть, из которой должно получиться повреждение.

Фома Аквинский

Мы называем человека прекрасным вследствие правильной пропорции членов в их величине и расположении, а также вследствие того, что имеет яркий и блестящий цвет. Соответственно этому и в других случаях следует принять, что прекрасным называется все то, что имеет свойственную своему роду ясность, либо духовную, либо телесную, и, во-вторых, что является устроенным в должной пропорции («In Divin. Norn.». 362).

Король Кастилии Альфонс Х

Мы находим, что по-латыни, кто ее понимает, инструменты называются instrumenta; отсюда происходит название играющих на инструментах, у римлян это и были histriones; трубадуры же по-латыни называются inventores, а все плясуны и канатоходцы — joculatores, откуда происходит недостойное название «жонглер», которое и носят все, без разделения, как посещающие дворы, так и странствующие по свету. По истине говоря, это неправильно. Другого названия по-романски, по-видимому, не существует, и так все, даже канатные плясуны и фокусники, жонглерами называются, и сей обычай столь глубоко укоренился, что уничтожить его будет нелегко. В Испании дело обстоит лучше и не требует никаких изменений: здесь каждое ремесло имеет свое название. Музыканты называются «joglars», фокусники — «remendadors», трубадуры, при всех дворах, — «segriers», тех же распущенных людей, которые свое низкое искусство на улицах и площадях показывают и ведут образ жизни недостойный, называют за их дурные свойства «cazutos». Таков обычай в Испании, и там легко по названию различать умения. Лишь в Провансе всех называют жонглерами, что кажется большой ошибкой. Неправильно то, что дурных и грубых людей не называют особым именем, а одним общим с хорошими людьми.

А посему мы объявляем, что не следует именовать жонглерами всех тех, кто независимо от познаний ведет низкий образ жизни и не допускается в хорошее общество, а также всех тех, кто пению птиц подражает, за мелкие подачки на инструментах играет или поет перед простонародьем; также и всех тех, кто, путешествуя от двора ко двору, без стыда, терпеливо переносит всякие унижения и презирает приятные и благородные занятия. Их должно называть шутами, как то делается в Ломбардии.

Автор: Герман Гессе

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>